Кёнигсберг и пруссы: почему этот разговор вообще понадобился
Повод для этой статьи появился не в архиве и не в библиотеке, а в комментариях. Под публикацией о Кёнигсберге мне написали так: «И ни слова про ПРУССОВ… Как это характерно для “германистов”. Ну не сами же германские рыцари этот замок построили!»
Комментарий резкий, эмоциональный, но в нём нет ничего необычного. Подобные реплики всплывают регулярно — и в соцсетях, и на экскурсиях, и в личных разговорах. За ними стоит вполне понятное ощущение: будто из истории Кёнигсберга сознательно вычеркнули целый народ, заменив его рыцарями, замками и немецкими хрониками.
Вопрос закономерен. Действительно, кто такие пруссы? Почему о них говорят так мало? И правда ли, что историки предпочитают обходить эту тему стороной?
Чтобы на это ответить, придётся сразу отказаться от привычных упрощений. Без лозунгов, без романтизации и без обвинений. Потому что история пруссов — это не история «исчезнувшего народа», а история термина, ассимиляции и смены смыслов. И без этого понимания разговор о Кёнигсберге каждый раз будет заходить в тупик.
Пруссы: кто они вообще и почему с этим всё сложно
Начать стоит с главного: «пруссы» — это не самоназвание. Ни одно из балтских племён, населявших территорию будущей Восточной Пруссии, не называло себя пруссами в современном смысле. Это внешний, собирательный термин, введённый хронистами и закреплённый латинской и немецкой традицией.
Под словом «пруссы» источники объединяют разные племенные группы — самбов, натангов, вармов, погезанов и других. У них были различия в быте, культуре и локальных традициях, но в письменных текстах они быстро сливаются в один обобщённый образ. Уже на этом этапе возникает первая ловушка: мы говорим о «пруссах» как о едином народе, хотя это во многом удобная историческая условность.
Важно и другое. С XIII века начинается процесс, при котором слово «пруссы» постепенно теряет этнический смысл. Сначала им обозначают местное балтское население, затем — подданных орденского государства, а со временем и вовсе жителей определённой территории. Наступает момент, когда пруссами начинают называть уже немцев, живущих в Пруссии. Это не парадокс, а нормальный для Средневековья процесс смены значения термина.
Поэтому, когда мы говорим о «исчезновении пруссов», нужно каждый раз уточнять: о каких именно пруссах идёт речь — об этнических балтах или о населении Пруссии вообще. Без этого разговор неизбежно идёт мимо сути.
Расхожее представление о том, что пруссов «уничтожили», слишком прямолинейно. Реальность была сложнее и, как это часто бывает в истории, куда менее кинематографичной. После прихода Тевтонского ордена часть местного населения действительно погибла в ходе войн и восстаний, но значительная часть была крещена, переселена и включена в новую социально-экономическую систему.
Пруссы становились крестьянами, ремесленниками, слугами замков, платили налоги, принимали христианские имена и постепенно переходили на немецкий язык. Уже через одно-два поколения они перестают фигурировать в документах как отдельная группа. Не потому, что их не стало физически, а потому, что исчезло само обозначение. Источники фиксируют статус, повинности и собственность, а не происхождение.
Историки называют это ассимиляцией, или растворением. Люди остаются, но их прежняя идентичность растворяется в новом обществе. Это не уникальная история Пруссии — подобные процессы происходили по всей Европе, особенно в регионах колонизации.
Кёнигсберг и прусский мир: рядом, но не одно и то же
Здесь важно ещё одно уточнение, которое часто упускают. Кёнигсберг не был прусским городом в том смысле, в каком, например, Новгород был русским или Краков — польским. На месте будущего города действительно существовали прусские поселения и укреплённые пункты, но это были не города с правом, рынком и городской общиной.
Кёнигсберг возник как продукт орденской колонизации XIII века. Его планировка, правовая система, экономическая модель и управление были привнесены извне. Это был новый город, созданный по западноевропейским образцам, встроенный в орденское государство. Он вырос рядом с прусским миром и на его территории, но не как его продолжение.
Поэтому утверждение «у пруссов отняли город» исторически некорректно. Город был создан заново, хотя и в пространстве, где до этого жили пруссы.
Наконец, последний болезненный момент. О пруссах действительно пишут меньше, чем хотелось бы многим читателям. Но причина здесь не в идеологии и не в «германистском заговоре». У пруссов не было собственной письменной традиции. Всё, что мы знаем о них, зафиксировано в орденских, церковных и административных источниках.
А эти источники писались с практической целью. Их интересовали налоги, земли, повинности, управление и войны. Внутренний мир, мифология и повседственная жизнь пруссов почти не попадали в поле зрения хронистов. Историк не может восполнить эту тишину по собственному желанию, не превратив исследование в фантазию.
Вместо вывода
Разговор о пруссах в истории Кёнигсберга важен, но он требует аккуратности. «Пруссы» — это не самоназвание и не вечная этническая константа. Это термин, смысл которого менялся, пока в какой-то момент пруссами не стали называть уже немцев, живших на этой земле.
Кёнигсберг был создан как новый город, рядом с прусским миром, но не как его продолжение. А исчезновение пруссов — это не одномоментная трагедия, а длинный процесс ассимиляции, плохо различимый в источниках. История здесь сложнее мифов, но именно поэтому она и заслуживает внимательного, спокойного разговора.